Бори́с Леони́дович Пастерна́к – отзывы, мнение, рейтинг

Борис Пастернак

Биография писателя

Борис Леонидович Пастернак – известный русский писатель, проявивший себя в поэзии и прозе. Родился он 10 февраля 1890 года в очень интеллигентной семье. Мать была замечательной пианисткой, ее наставником был сам Антон Рубинштейн. Отец – известный отечественный художник. Семья дружила с Львом Толстым, Скрябиным, Левитаном. Такая атмосфера с раннего детства повлекла Бориса к творчеству. Начал он с музыки, но после 6-летнего обучения в гимназии, решил, что у него нет врожденного музыкального слуха, и занялся философией.

Сначала Борис Пастернак обучался в Московском университете, но затем в 1912 году отправился в немецкий Марбург, где его наставником был философ-неокантианец Герман Коген. Здесь он влюбляется в Иду Высоцкую. Сильное чувство заставляет его обратиться к поэзии. Пастернак хотел жениться на Иде, но получил отказ. Он возвращается домой, продолжает писать и постепенно входит в литературное московское общество.

Женат Пастернак был два раза. Второй его женой стала Зинаида Нейгауз, с которой они прожили до самой смерти. В 1958 году Борис Пастернак удостаивается звания Нобелевского лауреата. Писатель был болен раком легких, от этой болезни в 1960 году он и скончался.

Лучшие книги автора

Строку диктует чувство

Поэзия Серебряного века

Письма 1926 года

Избранное

Похожие авторы:

Упоминание книг автора:

  • Книги о врачах и медицине Подборки
  • Революция и гражданская война в России в 1917-22 годах Подборки
  • Школьная литература 11 класс Подборки
  • Коллективная подборка “Любимые книги ридлян” Подборки
  • Сколько тратили герои классической литературы в пересчете на наши деньги? Подборки
  • Романы для уютных зимних вечеров Подборки
  • Список запрещенных книг или цензурная история мировой литературы Подборки
  • 10 книг, о которых все слышали, но которые не все читали Подборки
  • Лучшие книги про любовь Подборки
  • Лучшие книги российских авторов Подборки
  • Лучшие книги всех времен и народов Подборки
  • Книги о Марине Цветаевой Подборки

Цитаты из книг автора

Муж горел нетерпением поскорей посвятить приятеля в глубокий смысл еще вовсе не опостылевшего ему отцовства. Так бывает. Это столь ново для вас, что вот случится человек, обогнувший весь свет, всего навидавшийся и имеющий, казалось бы, что порассказать, а вам кажется, что в предстоящей встрече слушателем будет он, а вы – поражающею его ум трещоткой.

Это когда-нибудь плохо кончится. Тут совсем рядом страшная черта.

Какая безумная вещь вальс! Кружишься, кружишься, ни о чем не думая. Пока играет музыка, проходит целая вечность, как жизнь в романах. Но едва перестают играть, ощущение скандала, словно тебя облили холодной водой или застали неодетой.

Бог, конечно, есть. Но если он есть, то он это я.

Все движения на свете в отдельности были рассчитанно-трезвы, а в общей сложности безотчетно пьяны общим потоком жизни, который объединял их. Люди трудились и хлопотали, приводимые в движение механизмом собственных забот.

Последние рецензии на книги автора

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Прочитал легендарный роман, потом почитал рецензии ридлян и нахожусь в очень странном состоянии: всем так понравилась эта книга (кроме @rina_rot – Катя, спасибо, что ты есть ☺), а мне было невероятно скучно.

Сказать, что произведение масштабное – ничего не сказать. Пастернак рисует образ интеллигента Юрия Живаго, но он на самом деле обобщает в себе весь класс культурных и образованных людей, ставших практически изгоями после крушения Империи. По временным рамкам роман можно считать сагой – с дореволюционного периода до Второй мировой. Да и семья Живаго тут описывается, хоть и немного фоном, для понимания самого доктора.
Но если это сага, то совершенно не увлекательная (здесь, далее и всегда имеется в виду: исключительно по моему мнению).

Какие я вижу недостатки:
1. Мне не интересен главный герой. Пока он был мальчиком его отрешенное плавание по жизни, какое-то робкое понимание реальности было даже интересным. Но на самом деле столько пережить, маленьким прочувствовать несколько трагедий и расставаний и вырасти таким “воздушным”. Не знаю. Мне это не понравилось.
Более того, я так и не понял какой он – положительный, отрицательный, реалистичный? Его романтические отношения, странные расставания с любимыми женщинами. в общем, это категорически не мой герой.

2. По своему наполнению роман Пастернака мне напоминает Древнеегипетское искусство. Которое я, кстати, очень даже люблю. Живопись египтян не только плоская, “в профиль”. Люди и животные там изображаются обязательно с символичностью: фараон самая крупная фигура на фреске, жрецы – поменьше, воины – миниатюрные муравьишки. Нарисовано по-детски наивно, но зато арифметически верно: если в зале было 152 человека, то именно столько “муравьишек” и будет нарисовано. Доскональная точность.
Так вот “Доктор Живаго” – аналогичен. Если описывает автор железнодорожный вокзал, так прям каждого пробегающего по перрону пассажира. С той же египетской доскональностью.
Перебор с деталями – катастрофический. Все какое-то большое, громоздкое, многоообразное. Глаза разбегаются на все четыре стороны.

3. Количество главных (важных) персонажей. И дело даже не в том, что их очень много. Например, в Два капитана или в Тобол. Много званых их тоже много. Но они у Каверина и Иванова живые (специально сравниваю с русскоязычными писателями, чтобы совсем уж не опускать сравнениями с Диккенсом, Кингом или Стейнбеком). А пастернаковские Тоня, Лара, Паша, чета Громека и остальные два десятка ГЛАВНЫХ героев, не говоря уже о менее значимых, как будто сотканы из облака. Не картонные и не плоские, но все равно не живые и не интересные ни разу.

4. Ни на секунду не было ощущения, что я читаю про реально существовавшую страну и исторические события. Все подано как-то абсолютно нереально, даже где-то банально и дешевенько.
Я категорически не поддерживаю травлю, в которую вытекла критика романа; мне жаль, что это все привело к скоропостижной смерти. Однако я уверен, что Борис Пастернак мог организовать структуру книги и персонажей намного-намного талантливее, чем это сделал. Возможно, проблема как раз в том, что писал целых 10 лет. Идея за это время слишком растеклась и обросла занудством.

Какие я вижу достоинства:
1. Красивый язык. Сразу видно, что пишет признанный мастер, поэт Серебряного века.

2. Появление знаменитого стихотворения «Зимняя ночь» («Свеча горела на столе, свеча горела»). Того самого, которое российская эстрада всеми силами старается испортить в песнях. Стихотворение насыщенное, на мой взгляд, яркое в своей атмосфере. Грустное, откровенное, романтичное, с надрывом. Настоящая интеллигентная эротика.

На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

Почему так атмосферно и четко нельзя было в прозаической части передавать события?

3. В книге вообще много качественной поэзии . Ведь Живаго не только доктор, то всего лишь профессия. По призванию он – поэт. И читатель этого не забудет. В конце так вообще целый мини-сборник предоставлен.

4. Я понимаю за что дали Нобелевскую премию. До “Доктора Живаго” существовали и романы в стихах, и романтические стихи, и рассказы, написанные белым стихом, но откровенного симбиоза прозы и поэзии еще не было в литературе. Насколько мне известно. Вот за создание новой литературной формы – почетная награда.

А вот что мне непонятно – чего вздумалось эту книгу запрещать? Чтобы каждый советский интеллигент без исключения прочел ее в самиздатовском варианте? Без запрета не было бы и такой шумихи вокруг произведения, и в различные списки а-ля “Это должен прочитать каждый” она попадала бы гораздо реже. Устраивать громкие запреты и публичную травлю за то, что человек напечатал свое творение заграницей – это верх советского маразма. Но факта трафли и сочувствия к писателю качество текста ни улучшается, ни ухудшается же. Просто пиар от обратного получился.

#БК_2020 (Книга, в названии которой есть фамилия)

Отзывы на книги автора Борис Пастернак

Роман-загадка, роман-биография целой страны, роман, в который я влюбилась в 16 лет и с тех пор перечитываю его хотя бы раз в два года. И каждый раз в нем открывается что-то новое и что-то очень важное.
Об издании: понравилось своей легкостью (почти невесомое в сумке) и приятным оформлением: странички белые, шрифт четкий.

Читайте также:
Анна Андреевна Гóренко - отзывы, мнение, рейтинг

Один из самых пронзительных, лиричных и прекрасных романов XX века. Люблю перечитывать и возвращаюсь к нему, как правило, зимой.

Это один из самых сильных романов русского XX века, с которыми я знакома. История мытарств Юрия Живаго, Ларисы, да и всех героев романа, на чью долю пришлась жизнь в эпоху перемен, вызывает смешанные чувства боли за “Россию, которую мы потеряли” и злости на эту страну дворян и банкиров.

“Февраль, достать чернил и плакать. “: пожалуй, пастернак единственный автор, к стихотворениям которого я возвращаюсь часто и с удовольствием, не подталкиваемая мыслью о том, что надо “просвещаться” или “тренировать мозг”

Чудесное издание! Этот сборник пополнил мою домашнюю библиотеку) Очень красивое и стильное оформление, хорошее качество бумаги и очень милая закладочка-ленточка)) думаю, комплект из нескольких сборников может стать отличным подарком друзьям или коллегам

Прочитала книгу и до сих пор не могу сказать, что она для меня, о чем этот роман? О судьбе только лишь одного человека, доктора Юрия Андреевича Живаго? Нет. История любви? Целой страны, эпохи, людей в них живущих? Этот роман обо всем, как и сама жизнь. Он многосоставной, многокомпонентный, сложный. Честно говоря, не было легкости в процессе – чтение давалось порой с трудом. Но это безусловно того стоило. Особенно поразили стихи в конце. Действительно, сильные по духу и смысла творения. Как знакомство с важной составляющей классической русской литературы, книга, на мой взгляд,обязательна к прочтению.

“Свеча горела” Бориса Пастернака, чудесного и прекрасного.

в книге предоставлено безумное множество стихотворений, раскрывая темы, затронутые поэтом, в полной мере, особенно приятно, что первое же стихотворение окунает нас в среду магии Бориса Леонидовича,
“февраль. достать чернил и плакать!
писать о феврале навзрыд,
пока грохочущая слякоть
весною черною горит.”
это просто невероятные строки, и подобным волшебством, атмосферой пропитан весь сборник. до конца не покидает ощущение некой таинственности,
даже не знаю, очарования.

так как в книге читателю представлено огромное количество произведений, то и рассказывать о каждом было бы лишним, ведь над каждым нужно остановиться, ощутить послевкусие,
мне хотелось бы постараться заинтересовать обобщённым образом, не затрагивая именно идеи автора, а предоставив данное действие вам, погрузившись в мир писателя.

в творчестве Пастернака бросаются в глаза сложность стихосложения, моментами эпитеты, особенно сравнения поражают воображение, как же усидчиво и многогранно проработана каждая строчка, именно подобные мысли возникают после прочтения каждого не только стихотворения целиком, но и катрена.

отмечу, что о творчестве Бориса Пастернака, равно как и о любом другом авторе, можно говорить и вести разгорячённые споры долго. оно необычайно, многогранно,
в стихотворениях поэта мы с каждым разделом видим эволюцию. талант,
хотя не талант, а труд, труд Бориса Пастернака дарит нам некое таинство, которое дано постичь и осмыслить не каждому читателю.

“Доктор Живаго” Бориса Пастернака
захватит читателя до конца произведения,
заставляя медленно и вдумчиво перечитывать отдельные фрагменты.

это невероятно потрясающая книга,
в которой писатель описывает Россию в пятьдесят лет длиною.
думаю, читателя поразят рассуждения автора о причинах деградации в стране,
о трагедии братоубийственной войны,
при которой нет внешнего врага,
но всё же проявляются убийства и жестокость.

я бы назвал произведение романом-трагедией, и эта трагедия о нас, проживающих каждый день в настоящее время. это некое напоминание, даже напутствие о том,
что ни один член общества не безучастен, каждый творит историю, и только от нас самих зависит, каким же будет сей завтрашний день.

каждый из героев на протяжении романа проходит несколько этапов, перерождений,
сгорая в собственных переживаниях, на замену которых приходят обновленные и просветленные чувства. по окончанию чтения осознаешь,
что произведение полно символизма, даже незначительный эпизод может сыграть важную роль в последующем раскрытии фабулы.

произведение тяжело, горько и пронзительно, но одновременно с этим
светлое, полное доброты и любви. от языка романа получаешь огромное удовольствие,
так что книга, конечно же, не оставит равнодушным.

Удивительная книга

Книга, полная драматизма и героики сердца. Судьбы людей, описанные в этой книги полны трагизма и безусловной любви. Книга, способная изменить взгляды на жизнь, придающая силу духа и отвагу.

Лиричность бытия

Роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» посвящён переломному моменту в жизни нашей страны – революции. Привычная жизнь была разметана по всему огромному пространству прежней царской России, а вместе с этой жизнью летели в тартарары люди. Кто-то терял своё прежнее выгодное положение, кто-то возвышался, кто-то приспосабливался к новым обстоятельством, а многие просто погибали. Читатель видит эту картину через восприятие главного героя романа Юрия Живаго – интеллигента, который, как говорится, от одних отстал, к другим не пристал.

Метания интеллигента, его бесприютность, переворошенная Россия, война и жестокость, любовь и красота мира – все это можно найти на страницах романа. Здесь нет абсолютно отрицательных героев, у каждого из них своя правда, с которой зачастую нельзя не согласиться.

В особенности к «Доктору Живаго» меня притягивает язык, которым он написан. Борис Пастернак – прекрасный поэт, и этот его дар в полной мере отразился в романе. Описание интерьера, пейзажи, чувства – все это выписано с такой любовью и старанием, ради любви к красоте. Из области поэзии автор переносит на роман ассоциативность, полутона повествования, которые улавливаешь не разумом, а душой. «Они думали, как другие напевают».

Пожалуй, некоторые диалоги чересчур искусственны, пафосны, манерны: автор передавал важное для него содержание в ущерб реалистичности. Но этот недостаток полностью искупается прекрасным миром идей и форм, в которых они выражены. Любовь к миру, его красота, растворенная во всем существующем, создают в романе о войне, революции, любви и разлуке светлую грусть и гармонию жизни.

Мой Живаго

Не прочитать эту книгу- не понять человеческую натуру в военные тяжелые времена в целом. Не прочесть эту книгу- не понять как можно любить двух людей сразу так сильно,что ты готов дважды умереть за каждого из них . Не прочитать эту книгу.. Прочитать!
В романе сплетены абсолютно все возможные темпераменты,которые могли встретиться в революционное время,что дает читателю настолько исчерпывающую информацию о военных годах,что он будто был знаком с этими людьми,а кому-то просто напомнил о том что всегда можно встреть “Луч света в темном царстве”,будь то война,революция или что еще.

О времени и человеке

Роман, который оставляет в душе след, его хочется перечитывать снова и снова. Не сказать, конечно, что все так жили, но эта книга о простых людях с простыми, но в то же время интересными судьбами. Время было такое сложное, смутное в начале XX века, но при этом люди не переставали любить надеяться и верить. Произведение читается легко, но описывает и дает очень многое для понимания своей страны, людей в ней, себя. Оформлена книга качественно: белый гладкий офсет, небольшой формат, иллюстрированная обложка.

«Борис Леонидович Пастернак нас не оставил…»

Каким запомнился Борис Пастернак дочери Ольги Ивинской

Текст: Александр Ярошенко

Фото предоставлено Ириной Емельяновой

Ирина Емельянова, дочь Ольги Ивинской, музы Бориса Пастернака, много лет живет в Париже. Но любит приезжать в заснеженную Россию. Вот ее откровенные мысли о гениальности и травле классика, арестах матери и собственной ссылке.

Моя смелая бабушка

Я очень хорошо помню День Победы, мы жили под Москвой, рядом был Дом инвалидов, инвалидов, войной калеченных безруких, безногих. Помню, что в маму был влюблен молодой мужчина, раненный под Сталинградом, он ходил в корсете, который напоминал ошейник. У него было ранение в позвоночник, он называл маму на английский манер – Люси. Писал стихи, которые посвящал ей.

На всю жизнь запомнила победный концерт в этом госпитале. Все в бинтах, на костылях, но такие веселые. Мама была главной артисткой – она читала Симонова «С тобой и без тебя». Во втором отделении она в шляпе с перьями падала в обморок, играя сцену из чеховского «Юбилея», – до сих пор осталось чувство полного восторга, что у меня такая красивая и талантливая мама…

Читайте также:
Ян Амос Коменский - отзывы, мнение, рейтинг

Было ощущение, что все будет хорошо, и бабушка вернется из лагеря. Ее арестовали в 1941 году за анекдот о Сталине.

Анекдот она рассказала совершенно невинный. «Как вы относитесь к советской власти? – Как к своей жене. Немного люблю, немного боюсь, немного хочу другую…»

Еще бабушка, не будучи религиозным человеком, протестовала против разрушения в нашем переулке уникальной церкви в стиле нарышкинского барокко. По домам ходили жильцы и просили подписать письмо о том, что церковь мешает движению трамваев. Да, храм чуть выходил на мостовую, но это же был архитектурный шедевр, таких в Москве было всего четыре, по-моему…

И моя смелая бабушка не подписала это письмо. В то время это было равносильно подписанию себе приговора. Что и случилось. Ей вменяли, что она противилась генеральному плану застройки Москвы.

Бабушке дали шесть лет. Ее судили в июле 1941 года, к тому времени немец к Москве продвигался, Смоленск уже был оккупирован фашистами. Ее судили здоровые мужики, которым бы рыть окопы и защищать страну, а они водили под конвоем немолодую женщину, осужденную не понять за что.

Бабушка освободилась раньше, ее мама вывезла оттуда при смерти, с формулировкой «по болезни». Сидела она в местечке Сухо-Безводное Горьковской области. Вдумайтесь, какая сила в языке! Сухо-Безводное… От этих слов веет смертью.

Пейзаж в клеточку

У нас был такой «антисоветский» дедушка! Из семьи священника, который песенку про Сталина пел «Наш мучитель дорогой!». Вместо «учитель». Он был из семьи лишенцев…

Очень хорошо помню, как маму арестовывали. Это было 6 октября 1949 года, я вернулась из школы, смотрю, какие-то мужики в доме, все вверх ногами перевернуто.

Обязательный персонаж тех арестов – дворник в белом фартуке, их как свидетелей приглашали. Говорили, что дворники часто сходили с ума от концентрации увиденного горя.

Помню, как проверяли мой школьный портфель. Я училась в третьем классе.

В ту ночь до четырех утра никто не мог выйти из нашей квартиры. Тщательным образом описывали все вещи.

Помню, что я переживала, что меня заберут в детский дом, и я не успею решить школьные задачки. С большим трудом бабушке удалось уговорить их, чтобы нас не отправляли в детский дом, а оставили с ней.

Борис Леонидович Пастернак нас не оставил, он приносил деньги, на которые мы могли жить. Даже когда он лежал в больнице после инфаркта, он оттуда написал письмо, в котором просил принести нам тысячу рублей. Его просьба была исполнена.

Мой арест, мой Тайшет с Сибирью во мне не болит сегодня. Во-первых, это были уже не шаламовские лагеря, во-вторых, я была очень молоденькая.

Мне это все было скорей интересно, все-таки Сибирь посмотрели. Через решеточку, но все же. Когда я ее еще увижу. Мама это все называла «пейзаж в клеточку».

Тогда уже не было убийственных трудовых норм, разрешали посылки. И мне было очень интересно посмотреть на «политических», среди них были просто уникальные люди, умные, с фантастическим кругозором.

За что меня арестовали? Не знаю до сих пор. Думаю, что хотели «дать урок».

Мы с мамой в перестройку уже получили справку, что связь с заграницей, получение из-за рубежа гонораров за свои рукописи не являются преступлением.

Мы встречались с иностранцами, немецкие и итальянские корреспонденты боялись ездить в Переделкино к Пастернаку и приходили к нам. Итальянцы же взяли рукопись и вывезли роман из Союза. У меня жених был француз, вот моя главная вина.

Законную семью писателя они сразу как-то изолировали от общения с «ненадежным» миром, а мама была незаконная, поэтому больше походила на авантюристку.

Власти думали, что за нас никто не заступится, но они в этом ошиблись. Королева Бельгии, Джавахарлал Неру просили о нашем освобождении. И много других известных людей. Была целая толстая папка, полная писем в нашу защиту. Все просили помиловать двух несчастных женщин.

Московская интеллигенция собирала нам посылки, деньги, потому что у нас не было ни копейки. Меня лишили даже школьной стипендии.

Знаю, что давали деньги Булат Окуджава, Юнна Мориц, Евгений Евтушенко… Это кого я знаю, а скольких я не знаю.

Травля по-братски

Пастернак очень страдал, что отказался от Нобелевской премии. Его сын считает, что это привело к смертельной болезни. Больше всего он страдал не из-за самого отказа от премии, а от травли, которая случилась. Ни одна писательская душа не выступила в его защиту. В лучшем случае, как писал Евтушенко, «мы удалялись в туалет, чтобы не голосовать».

Были в этой ситуации очень трогательные моменты. Простые люди клали в его почтовый ящик письма в конвертах без марок со словами поддержки.

Тональность писем была примерно такая: «Спасибо, что остались с нами».

Из семи смертных грехов самый страшный – зависть. Его же травили братья-писатели только из-за зависти.

Правда кое-кто травил из шкурничества, чтобы влиться в этот хор. Чтобы, упаси Господь, не лишили дачи или пайка.

Константин Федин, тогдашний председатель Союза писателей СССР, был соседом Бориса Леонидовича, на первый взгляд казался культурным человеком, он часто ходил на воскресные обеды к Пастернаку.

Я ужаснулась, когда прочитала часть архива ЦК КПСС от 1958 года, из которой следовало, что травлю Бориса Леонидовича организовали братья по перу, писатели. Федин накатал большущий донос, какой только грязью не облил гонимого соседа, писал, что советская власть настолько крепка и хороша, что ей «от этого романа никакого урона не было бы, и мы могли бы его опубликовать. Но это так художественно слабо, что нам будет стыдно перед миром…» Так он писал про роман «Доктор Живаго».

Талантливый Алексей Сурков, который написал знаменитые строки «Бьется в тесной печурке огонь». Он тоже был страшный гонитель и завистник Пастернака.

Понимаете, Борису Леонидовичу было слишком много всего отпущено, у него была колоссальная жизненная и творческая энергия.

Был период, когда он делал над собой усилия и старался принять советскую власть, найти в ней что-то свое… Но все обернулось настоящим террором тридцатых годов, жутким идеологическим удушьем.

Сегодня утверждения о рифме советской и несоветской кажутся маразмом, а тогда эти утверждения были реалиями. Люди тратили годы жизни на доказывания советской рифмы.

Потом этот сюр вылился в целые процессы. Пастернак не подписал письма в поддержку гонений и казни маршала Тухачевского. Он говорил: «Не я давал им жизни и не мне ими распоряжаться, это не контрамарки в театр подписывать…»

Зинаида Николаевна, его жена, была беременной и валялась у него в ногах, чтобы он подписал это письмо, которое подписали все литераторы, жившие с ними по соседству. Из страха, но подписали. А он нет.

Не в духе времени

Пастернак не верил в хрущевскую оттепель. Поэтому он отдал рукопись «Доктора Живаго» за границу, хотя ему говорили: мы напечатаем, чуть в сокращенном варианте, но напечатаем. Он говорил мне: «Нет, они не сделают этого».

Роман совсем не антисоветский, сейчас люди читают и понять не могут, что там антисоветского? Просто он был не в духе того времени. Он правильно сделал, что отдал, ему быстро понаприсылали отказы из всех альманахов и толстых журналов.

Роман в Советском Союзе напечатали только в 1988 году. На сорок лет позже зарубежного тиража.

В памяти осталась картина похорон Пастернака, их Ахматова назвала «победой, которая была окружена опергруппами…» Не было никаких объявлений о месте и времени его захоронения, но народу, пришедшего проститься, было очень много. Тысячи людей пришли, тысячи.

На подступах к кладбищу стояла милиция, которая как бы проверяла права, многие боялись, останавливали машины и не ехали дальше.

Хотя в сути своей они же не рисковали, культ личности уже был позади. На дворе стоял 1960 год. Но холуйство и страх выжечь очень трудно.

Хотя после окончания войны снова начались «мудрствования тридцатых годов», когда вышло постановление ЦК КПСС по Ахматовой и Зощенко, когда людей снова арестовывали просто так.

Читайте также:
Ганс Христиан Андерсен - отзывы, мнение, рейтинг

Так случилось с моим большим другом Ариадной Сергеевной Эфрон, дочерью Марины Ивановны Цветаевой.

У нас с ней был период, когда мы очень друг друга любили, в человеческом понимании этого слова. Но она никогда не была со мной до конца откровенна. Что-то в ней сидело, глубоко, очень глубоко и не просто жило, а болело. Она свое женское, материнское счастье принесла в жертву этой жуткой сталинской паутине. Но когда почитаешь ее письма, написанные вскоре после возвращения из Франции, то диву даешься. Например, она пишет в жутком 1937 году своим подругам: «Ой, как тут все люди улыбаются, с каким энтузиазмом работают!»

Она отсидела свои восемь лет, а в 1949 году, ее, как уже отсидевшую, отправили бессрочно в сибирскую ссылку, в печально известный Туруханск.

Цветаевские силы

Ее жизнь сложилась бесспорно трагически. Ариадна была сильным человеком, но судьба ей выпала не дай Бог. Цветаева сама словно напророчила своими стихами. В 1918 году она написала:

«Сивилла! Зачем моему

Ребенку — такая судьбина?

Ведь русская (!) доля — ему…

И век ей: Россия, рябина…»

Вот такая судьбина и досталась Ариадне.

Ее отец был агентом НКВД. Никуда от этого не денешься. У Ариадны есть записи, что отец должен получить Героя Советского Союза. Но вместо этого он был расстрелян. А она получила в первый раз восемь лет лагерей. Что она пережила, не дай Бог. Война, Коми, лесоповал….

А в 1949 году ее снова хватают и отправляют в бессрочную ссылку в Туруханск, где женщина-уполномоченная ей сказала: «Мы вас привезли на вымирание, велено работу вам не давать, жилья не предоставлять. »

Но она выжила, вернулась, занималась архивом матери.

Еще пример силы русского языка. У Ариадны тюремный адрес был: село Княжпогост.

Грустно мне об этом говорить, но она сохранила до конца своих дней какие-то иллюзии по поводу советского строя.

Она была замечательным человеком, очень добрым… Но жила в плену иллюзий.

Ариадна очень страдала, что ее мать покончила с собой. Она говорила, что о смерти Марины Цветаевой узнала спустя много месяцев – в лагере в Коми…

Говорила, что узнала эту страшную весть из письма тетки, сестры отца. Когда соседка ее по нарам узнала причину ее слез, то сказала ей: «А ты представляешь, какой там Союз писателей?» Показывая глазами на низкий потолок барака.

Ариадна вынесла горя не дай Бог никому. Смерть отца, матери, брата. Были у нее периоды, когда она жить вообще не хотела.

Но какие-то цветаевские силы у нее были, и она все-таки выжила в Туруханске. Она даже построила там домик маленький, правда, потом его Енисеем снесло.

В последние годы своей жизни Ариадна как-то по-особому закрылась, и мы с ней практически не общались.

У нее были плохие отношения с Анастасией Ивановной Цветаевой, сестрой матери. Плохие по разным причинам.

Анастасия же с Мариной много лет не виделись и не общались, что не мешало Анастасии подавать себя как самого большого эксперта в жизни Марины, комментировать ее отношения с сыном. Своего племянника она позволила назвать «чудовищем». О котором вообще ничего не знала. Ариадна очень болезненно к этому относилась.

Анастасия Ивановна написала книгу, а Ариадна резко возражала против всяких трактовок. Знаете, родственники редко находят общий язык в оценке своих заметных и талантливых родных. Так созданы люди.

Я в отличие от Ариадны на каких-то иллюзиях поставила крест, и стало легче жить. Не сразу, но легче.

Снег очень России идет

Я во Франции оказалась благодаря мужу-французу. Для меня очень важно, что у меня два паспорта, французский и российский, я в любое время могу поехать в Россию. Нет чувства сильной оторванности.

Честно скажу, сердце стучит сильнее, когда самолет приземляется в Москве. Я очень люблю русскую зиму, ведь, как писал Пастернак, «на свете нет тоски такой, что снег бы не вылечивал…»

Вообще снег очень идет России, люди с ним хорошеют и добреют.

Меня удивляет, что в Париже перестали выходить русские газеты. Я очень люблю Париж и Францию, она такая разная, разнообразная.

Но старая, милая Франция уходит. Я, когда приехала, рядом с моим домом трудился милый сапожник, который постоянно шутил и что-то болтал веселое и жизнеутверждающее.

Недалеко от меня работала замечательная парикмахерша, у которой был целый клуб, там собирались дамы и что-то обсуждали, чем-то делились. Были милые люди из Польши, которые продавали газеты, которые считали, что раз я из России, то должна знать идиш. Все это исчезло, теперь только видишь затылки людей, которые сидят у компьютеров и стучат.

«Из света в сумрак переход…»

Мама моя была поэтесса, она писала стихи. Но она говорила так: «Они меня не выражают…»

Они у нее часто были меланхоличными, какие-то вороны, какая-то мрачность… Но все-таки они по-женски очень легкие и открытые. Мама носила в себе поэтическое начало, она была наполнена стихами. В музыке она не разбиралась, в музеи не ходила, но поэзия жила в ней, и она была ею напитана. Она свою жизнь как-то подстраивала под стихи.

У нее есть очень пронзительные строчки, посвященные ее отношениям с Борисом Пастернаком.

«Играй во всю клавиатуру боли,

И совесть пусть тебя не укорит

За то, что я, совсем не зная роли,

Играю всех Джульетт и Маргарит…»

Поэзия подсказывала ей и в чем-то определяла ее жизнь. Она среди ночи могла читать стихи. Перед смертью меня попросила: «Погадай на Блоке…»

Я открыла томик Блока и прочитала первые попавшие на глаза строки. Они были очень грустными и правдивыми:

«Чем ночь прошедшая сияла,

Чем настоящая зовет,

Всё только – продолженье бала,

Из света в сумрак переход. »

Мама была влюблена в Блока, это был король ее поколения. Недаром же Ахматова назвала его «трагическим тенором эпохи».

Вы говорите про раздвоенность личной жизни Пастернака, между женой и моей мамой… Знаете, он не первый и не последний в этом сюжете..

Он не оставил Зинаиду Николаевну, потому что у него была травма от первого развода, как говорила про него та же Ахматова: «Он из тех людей, которые дважды разводиться не могут».

Он же оставил первую жену и сына, когда ушел к этой Зинаиде Николаевне. В его отношениях с мамой много чего было, он не без лицемерия делил свою жизнь, говоря, что самое лучшее и небесное — это с Ольгой, а все земное — с Зинаидой. Он был человеком быта, любил домашний порядок, соблюдал режим дня.

Борис Леонидович очень ценил в своей Зинаиде Николаевне гений очага. Она была очень советским человеком, у которого трудно было найти поддержку.

Мама охотно шла на эти треугольные отношения.

У мамы были мужчины до Пастернака, но ни одного после! Просто для нее любовь потеряла смысл.

«А ты мне дважды отворял темницу, но все ж меня не вывел из нее…», – писала она. Действительно, она же была дважды арестована.

Индейский вождь

Мама была богемной дамой. Количество животных и гостей в ее доме превосходило границы здравого смысла. Она такой была до последних своих дней, дверь ее квартирки никогда не запирали на замок. Просто толкаешь и входишь…

Кстати, Ариадна Эфрон говорила про Пастернака: «Он как индейский вождь увел за собой всех родственников на тот свет». Быстро умер его брат, рано ушел из жизни его младший сын, да и Зинаида Николаевна долго не зажилась.

В Переделкино его могила быстро окружилась холмиками родственников.

Является ли мама прототипом Лары в романе «Доктор Живаго»?

Он сам говорил, что там разные его опыты его сошлись. Вторая часть романа интересней, он ее писал, когда познакомился с мамой.

Маму в романе узнаю. Безалаберность, бесшабашность, жалостливость Лары – это все мама.

И судьба ее была предсказана в этом романе. «Однажды Лариса Федоровна ушла из дому и больше не возвращалась. Видимо, ее арестовали в те дни на улице и она умерла или пропала неизвестно где, забытая под каким-нибудь безымянным номером из впоследствии запропастившихся списков, в одном из неисчислимых общих или женских концлагерей севера». Это все написано с мамы.

Читайте также:
Джоан Роулинг - отзывы, мнение, рейтинг

По счастью, это пророчество не до конца исполнилось, она не пропала и вернулась домой после смерти Сталина. И прожила на белом свете больше восьмидесяти лет.

ИЗ БИОГРАФИИ

Ирина Емельянова, автор книг «Легенды Потаповского переулка» и «Пастернак и Ивинская», ей принадлежат воспоминания об Ариадне Эфрон и Варламе Шаламове. В 1960 году была вместе с матерью осуждена на три года «за контрабанду валюты», С 1985 года живет во Франции, преподавала русский язык в Сорбонне. Ее мужем был поэт, эссеист Вадим Козовой.

Глава 91. Борис Леонидович Пастернак

Замечательный русский поэт, блистательный представитель Серебряного века отечественной поэзии, Борис Леонидович Пастернак дал всем нам великий урок безоглядной преданной любви к Родине, и уже только за одно это низкий ему поклон. Странно, но именно этот нравственный подвиг поэта почему-то оставлен в стороне и не рассматривается ни биографами поэта, ни поклонниками его таланта. На поверхность обычно выпячиваются вопросы и черты второстепенные. Поэтому можно с полным основанием сказать, что Пастернак — по сей день не познанный в своём Отечестве человек и творец.

Родители будущего поэта были очень известными людьми. Отец Леонид Осипович Пастернак (1862—1945) — замечательный русский художник, живописец и график, член-учредитель Союза русских художников. Мать, Розалия Исидоровна (1868—1939), урожденная Кауфман, была известной пианисткой. Семья была чисто еврейской, супруги Пастернаки исповедовали ветхозаветный иудаизм.

Леонид Осипович являлся академиком живописи, преподавателем Училища живописи, ваяния и зодчества, специализировался на портретной живописи, писал портреты многих известных людей. Особенно знаменит сделанный им портрет Л.Н. Толстого. Розалия Исидоровна ко времени рождения Бориса отказалась от карьеры пианистки и посвятила себя воспитанию детей. К счастью, оклад преподавателя и гонорары отца позволяли семье существовать безбедно.

Детей было четверо. Помимо Бориса младший брат — Александр (1893—1982) — и две сестры — Жозефина (Иоанна) (1900—1993) и Лидия (1902—1989).

Семья Пастернаков вращалась в высших художественных кругах дореволюционной России, в их доме бывали С.В. Рахманинов, Г.К. Скрябин, Райнер Мария Рильке. Леонид Осипович был близок к Толстым. Впоследствии поэт сказал о Льве Толстом: «Его образ прошел через всю мою жизнь».

В судьбе мальчика огромную роль сыграла его старенькая няня. Тайком от родителей она отнесла мальчика в православный храм и крестила его. Впоследствии подросший Борис очень серьёзно отнёсся к своему крещению и сознательно стал подлинным носителем христианской идеи и православной культуры.

В детстве Борис увлекался живописью. Но когда мать приобщила его к музыке, он свободно и хорошо стал играть на фортепиано. Игру юноши с энтузиазмом одобрил Скрябин. Его похвала повлияла на решение Бориса поступить в Московскую консерваторию. Он приступил к изучению теории композиции. Однако вскоре стало окончательно ясно, что будущему композитору не хватает абсолютного слуха, и Пастернак предпочёл отказаться от карьеры музыканта.

Взамен молодой человек с энтузиазмом занялся философией и религией, особенно изучением Нового Завета. В связи со своим новым увлечением Пастернак поступил на историко-философский факультет Московского университета, но проучился там только один семестр.

В 1912 году он уехал в Германию и поступил в Марбургский университет, где в течение летнего семестра занимался у профессора Германа Когена (1842—1918), главы марбургской неокантианской школы. В Марбурге Пастернак случайно встретил свою давнюю знакомую Иду Высоцкую (1890—1979), в которую он был влюблён. Борис Леонидович сделал ей предложение и получил отказ. Эта случайная история морально сильно повлияла на Пастернака, его потянуло домой, в Россию. И философия сразу стала скучна.

Зимой 1913 года он уже был в Москве с окончательным решением — судьба его отныне будет связана только с поэзией и литературным творчеством. В первые же месяцы после возвращения в Россию Борис Леонидович познакомился с видными представителями символизма и футуризма. Первой публикацией поэта стало появление пяти его стихотворений в альманахе «Лирика» за 1913 год. А летом того же года вышла его первая книга стихов «Близнец в тучах». Вторая книга была издана через три года — сборник «Поверх барьеров». Ранние стихи Пастернака требовали усилий читателя, его, как сказала Марина Цветаева, сотворчества, работы воображения. С течением лет поэзия Пастернака становилась прозрачней, ясней.

В 1914 году началась Первая мировая война. Ещё в детстве Борис Леонидович повредил ногу, упав с лошади, поэтому его в армию не взяли. Однако, чтобы принять посильное участие в войне, Пастернак устроился конторщиком на уральский военный завод, что впоследствии описал в романе «Доктор Живаго».

В Москву поэт вернулся после Февральской революции 1917 года. Именно в это время Пастернаком была создана книга «Сестра моя — жизнь», которую Борис Леонидович считал своим настоящим поэтическим рождением. Книга вышла в 1922 году и стала программной в постсимволистской поэзии.

После Октябрьской революции Пастернак предпочитал никому не рассказывать о своей жизни, был склонен с большой осмотрительностью описывать те события, очевидцем которых становился, поэтому подробности его дальнейшей жизни известны в основном из переписки с друзьями на Западе и из двух книг — «Люди и положения. Автобиографический очерк» и «Охранная грамота».

Как принял поэт революцию, мы не знаем. Известно, что он некоторое время работал в библиотеке Народного комиссариата просвещения.

В 1921 году его родители и сестры эмигрировали в Германию, а после прихода к власти Гитлера переехали в Англию. Борис Леонидович и Александр Леонидович предпочли остаться в Москве. Свой отказ Борис мотивировал тем, что он православный русский человек и никогда не оставит Родину в дни невзгод. Родителям пришлось смириться с таким решение сына.

Вскоре после их отъезда Пастернак женился на художнице Евгении Владимировне Лурье (1898—1965), у них родился сын Евгений (1923—2012). Вместе они прожили семь лет.
Но в 1929 году поэт познакомился с Зинаидой Николаевной Нейгауз (1897—1966), в девичестве Еремеевой. Роман их был бурный, судачила о нём вся столичная богема. Друзья отговаривали Бориса Леонидовича от развода. Но разрыв всё-таки случился.

В 1931 году Пастернак женился на Зинаиде Николаевне. У них тоже родился сын Леонид (1938—1976).

Большую часть жизни поэт провёл в Переделкине, дачном посёлке писателей под Москвой.

В 1920-е годы Борисом Леонидовичем были созданы две историко-революционные поэмы — «Девятьсот пятый год» и «Лейтенант Шмидт». Партийная критика встретила их очень благожелательно.

На I съезде писателей СССР в 1934 году Н.И. Бухарин говорил о Пастернаке как о ведущем советском современном поэте и даже противопоставил его творчество поэзии Маяковского как «отжившей агитке». Борис Леонидович был возмущён и в кулуарах решительно протестовал против возведения его на «литературный трон».

Однако похвалы в его адрес вскоре сменились резкой критикой. Во время политических процессов 1930-х годов поэт открыто отказывался верить в виновность крупных советских деятелей. Его открыто не преследовали, но издавать перестали.
Надо было на что-то существовать. И тогда пришло время переводов. Борис Леонидович знал в совершенстве несколько языков и взялся за перевод классиков английской, немецкой и французской поэзии. Не все они удачные. Скажем, переводы трагедий Уильяма Шекспира ни в какое сравнение не могут идти с классическими переводами Татьяны Львовны Щепкиной-Куперник (1874—1952). Но пастернаковские переводы, бесспорно, звучат современнее и грубее.

Переводил Пастернак и горячо любимых им грузинских поэтов. Делал он это не для того, чтобы угодить И.В. Сталину, а из искреннего желания донести до русского читателя мелодику грузинского стиха.

В начале Великой Отечественной войны, когда немецкие войска приближались к Москве, семья Пастернаков была эвакуирована в город Чистополь на реке Каме. Там поэт создал знаменитые патриотические стихи. Несколько раз Борис Леонидович просил советское правительство отправить его на фронт в качестве военного корреспондента. И вот пришло разрешение.

В августе 1943 года Пастернак вернулся в Москву и сразу же уехал с бригадой писателей на Брянский фронт. К концу года после длительного перерыва в государственном издательстве вышел его очередной поэтический сборник «На ранних поездках». Он состоял из 26 стихотворений и был моментально раскуплен.
Уже несколько лет поэт обдумывал план романа, «книгу жизнеописаний, куда бы он в виде скрытых взрывчатых гнёзд мог вставлять самое ошеломляющее из того, что он успел увидать и передумать». После войны, уединившись в Переделкине, Пастернак начал работу над «Доктором Живаго».

Читайте также:
Фёдор Достоевский, биография, книги, история жизни

В 1946 году, будучи в редакции журнала «Новый мир», Борис Леонидович познакомился с редактором журнала Ольгой Всеволодовной Ивинской (1912—1995). Женщина эта стала последней любовью поэта. Их любовный роман был весьма остро воспринят семьей Пастернака. Но в 1949 году женщину арестовали по обвинению в том, что она намеревалась сбежать вместе с Борисом Леонидовичем за границу. В заключении у Ивинской случился выкидыш, ребенок был от Пастернака. Поэт ходил по инстанциям, подавал прошения, но всё безрезультатно. Ивинская сидела в лагерях до 1953 года, всё это время Борис Леонидович помогал её малолетним детям от первого брака. В те годы он перенёс первый инфаркт.

Едва Ольга Всеволодовна освободилась, влюблённые вновь сошлись.

«Доктор Живаго» был закончен в 1955 году. Первоначально он был одобрен для печати. Но немного позже взяла вверх дурь советской бюрократии. По сей день никто не может толком объяснить, отчего было запрещено это малозначительное произведение. Если бы роман был опубликован вовремя, сейчас о нём вспоминали бы разве что как о капризе гениального поэта. Критики пытались утверждать, что роман необходимо было запретить «из-за негативного отношения автора к революции и отсутствия веры в социальные преобразования». Но это чистой воды демагогия. Ничего подобного в книге нет.

Как бы то ни было, роман «Доктор Живаго» впервые был опубликован в 1957 году на итальянском языке в Милане. Сам Пастернак книгу итальянцам не передавал и о готовившейся публикации не знал. Однако для Первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева она стала будто красная тряпка для разъяренного быка. Да еще добавилась проблема с Нобелевской премией.

После смерти И.В. Сталина в отношениях между СССР и Западом началось постепенное потепление. Одним из проявлений его стало присуждение Нобелевских премий ряду советских ученых — физикам и химикам. А в 1958 году Шведская академия присудила Нобелевскую премию в области литературы Борису Леонидовичу Пастернаку — «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа». «Доктор Живаго» был пристёгнут к поэзии намеренно, поскольку необходимо было притянуть за уши политику. По сути, этот «довесок» можно рассматривать как глумление над гениальным поэтом.

Едва стало известно о присуждении Пастернаку Нобелевской премии, в центральных советских газетах «Правда» и «Литературная газета» были опубликованы статьи, в которых Борис Леонидович объявлялся «изменником», «злобным обывателем», «клеветником», «Иудой», «вражеским наймитом». Происходило это на фоне восхваления тогда же получивших Нобелевскую премию по физике академиков И.М. Франка, П.А. Черенкова и И.Е. Тамма — за открытие и истолкование эффекта Черенкова. Заявлялось, что присуждение премии по физике было объективным, а по литературе — вызвано политическими соображениями. При этом упор делался исключительно на роман «Доктор Живаго», о главном – о поэзии — забыли все.

31 октября 1958 года состоялось общемосковское собрание Союза писателей, на котором поэт был единодушно исключен из состава организации. Собрание обратилось к Президиуму Верховного Совета с просьбой о лишении Пастернака гражданства и высылке его за рубеж, как отщепенца, продавшегося за тридцать сребреников.

В этих условиях Борис Леонидович, первоначально с радостью принявший Нобелевскую премию, отказался от неё. И этот отказ стал великим уроком для нашей интеллигенции и для всего нашего народа. Поэт мог спокойно покинуть СССР и жировать на Западе на Нобелевскую премию и бешеные гонорары, как этот делали последующие лауреаты Нобелевки. Но Пастернак не мыслил себя вне России! В условиях буйства кремлёвской бюрократии он предпочёл пожертвовать ничтожным — Нобелевской премией, — но сохранил главное — Родину. Дважды поэт жертвовал многим ради Отечества — ведь он мог эмигрировать в своё время вместе с родителями, — и дважды выбор его был однозначным. Повторяю, Пастернак добровольно отказался от Нобелевской премии во имя Родины, откровенно наплевав на господствовавший тогда в СССР режим полуграмотного Никиты Хрущёва. И насколько омерзительно выглядят в этом свете его наследники, осквернившие светлую память поэта-патриота (в гнусные 1990-е, когда из нутра многих лезла наружу их чёрная нравственная гниль) и выклянчавшие себе у Нобелевского комитета Нобелевскую премию Пастернака. Вот уж где и впрямь продавшиеся за 30 сребреников!

Справедливости ради необходимо подчеркнуть, что в 2015 г. ЦРУ рассекретило более 100 документов, где, в частности, подтверждена решающая роль Управления в присуждении Нобелевской премии Б.Л. Пастернаку.

Во время этих бурных событий отношения поэта и Ольги Ивинской продолжались. Последний раз они виделись в мае 1960 года. Через несколько дней у Бориса Леонидовича случился новый инфаркт. 30 мая 1960 года он умер.

Похоронили Пастернака на кладбище поселка Переделкино.

Летом 1960 года Ивинскую арестовали по обвинению в контрабанде и посадили на восемь лет. Во время случившегося тогда обыска были похищены все письма и рукописи поэта. Ольга Всеволодовна отсидела полный срок. В 1988 году её реабилитировали за отсутствием состава преступления.

Пастернак и прочие

10 февраля 2015 1:00

Можно долго рассуждать о том, какой он великий. Можно цитировать стихи про Гамлета, свечу, февраль, август, ночь; говорить о Ларе и Юрии; вспоминать о том, как его умудрились затравить в “вегетарианские” хрущевские времена и как высоко вознесли после смерти. Но отчего-то интереснее рассказать о людях, которые так или иначе были с ним связаны, на которых он повлиял, которые на него повлияли. Сделать набросок портрета через осколки стекла, в которых он отражается. А отразился он в судьбах миллионов людей, на первый взгляд, никак с ним не связанных.

Пастернак и Толстой

Они так или иначе пересекались: отец поэта, Леонид Пастернак был талантливым художником, и водил знакомство со множеством писателей, композиторов и живописцев своего времени. Его иллюстрации к “Войне и миру” привели Толстого в восторг, они подружились, Толстой с удовольствием слушал, как жена Пастернака (мать Бориса Леонидовича) играет на пианино – мальчику в тот момент было четыре года. Когда Толстой умрет, 20-летний Пастернак метнется на станцию Астапово и десятилетия спустя будет вспоминать, как рыдающая Софья Андреевна обнимала его отца.

Благодаря отцу Пастернак в детстве познакомился со многими выдающимися людьми – скажем, с композитором Александром Скрябиным (которого обожал) и с немецким поэтом Райнером Марией Рильке, которому посвятит автобиографическую “Охранную грамоту”.

В детстве он учился в одной гимназии с Маяковским, с которым подружился – правда, не в гимназии, а гораздо позже. Пастернак настаивал, что их дружбу сильно преувеличивали, но общались они часто. “Мы действительно разные” – сказал ему однажды Маяковский с мрачной ухмылкой. – “Вы любите молнию в небе, а я — в электрическом утюге”. Пастернак не понимал этого электрического утюга: он обожал раннюю лирику Маяковского и недоумевал, отчего гениальный поэт превратился в изготовителя пропагандистских стихов.

Пастернак и Набоков

В 1958 году сложилась парадоксальная ситуация: в американских списках бестселлеров за первое место сражались две сенсационные книги русских писателей, “Лолита” и “Доктор Живаго” (“Лолита” оказалась там первой, но “Живаго” ее сбросил). Набоков прочел роман Пастернака, как только представилась возможность, и объявил, что это “неуклюжая и глупая книга, мелодраматическая дрянь, фальшивая исторически, психологически и мистически, полная пошлейших приемчиков”. Многие считают, что Набоков ненавидел “Живаго” из зависти – Пастернак ведь еще получил Нобелевскую премию, от которой сам Набоков не отказался бы. Но на самом деле Набоков вообще к Пастернаку относился с великим пренебрежением – еще в молодости писал: “Стих у него выпуклый, зобастый, таращащий глаза, словно его муза страдает базедовой болезнью. Синтаксис у него какой-то развратный — чем-то напоминает он Бенедиктова. Восхищаться Пастернаком мудрено: плоховато он знает русский язык, неумело выражает свою мысль. Не одно его стихотворенье вызывает у читателя восклицанье: “Экая, ей Богу, чепуха!” Высшая похвала, которой Пастернак от него дождался – шипение “довольно даровитый поэт”. Вместе с тем Набоков читал о Пастернаке лекции в университете, рассматривая его как неотъемлемую часть эволюции русской поэзии.

Читайте также:
Генри Грэм Грин - отзывы, мнение, рейтинг

Любопытно, что когда Пастернак передавал рукопись “Живаго” на Запад, ему с ходу предложили кандидатуру идеального переводчика – Набокова, одинаково великолепно владеющего русским и английским. Пастернак в ответ произнес: “Ничего не получится; он слишком завидует моему жалкому положению в этой стране, чтобы сделать это как следует”. Что Пастернак имел в виду, мы никогда не узнаем.

Пастернак и Вознесенский

Один из самых знаменитых советских поэтов в конце 90-х вспоминал, что встреча с Борисом Пастернаком – его единственным кумиром в поэзии – стала для него одним из главных событий в жизни. Приведем цитату из его интервью украинской газете “Факты”.

– Помню, однажды — об этом еще нигде не печатали — решил преподнести в подарок Борису Леонидовичу его фотопортрет. В то время я был школьником, учился в фото-кружке Дома ученых. Вместе с руководительницей этого кружка увеличил портрет Пастернака, и она помогла мне его отретушировать. Я ретушировал галстук, а моя руководительница — ответственные места. Причем ретушировала очень сильно: навела глаза, ресницы. Огромный портрет получился очень красивым, но в то же время сходным с грузинской олеографией. Мне было стыдно, я понимал, что это пошлость, словно фотографии на рынке. Портрет мы вставили в фигурное белое паспарту того времени, а по краям оклеили дерматином. Вот такое чудовище и понес я в Переделкино.

Мороз жег мне руки, я думал, может, лучше вернуться назад или выкинуть портрет. Но все-таки принес его Пастернаку, распаковал и решил, что сейчас Борис Леонидович меня выгонит. А он вдруг говорит: «Это гениально! Это как Пиросмани!» Я был поражен! Подумал, что это, может, просто комплименты, он меня просто жалеет. Но, будучи у Пастернака через месяц, я увидел, что портрет он повесил у себя на стенке. Это единственный портрет Бориса Леонидовича, который был в его доме. И до сих пор он находится на том же месте, где его повесил Пастернак: в комнате с роялем.

Пастернак и ЦРУ

Недавняя сенсационная новость, что ЦРУ всячески способствовало публикации “Доктора Живаго” за границей, никакой новостью не является: литературовед Иван Толстой (брат Татьяны Толстой) еще в 2009 году издал книгу “Отмытый роман Пастернака”, где прослеживал всю историю романа. Книга Толстого начинается с джеймсбондовской истории: пассажирский самолет летит из одного европейского города в другой и вдруг совершает экстренную посадку на Мальте. Пассажиры нервничают, а люди в черном вытаскивают из багажного отделения чемодан, находят там рукопись, делают фотокопию и через два часа, возвратив рукопись и чемодан на место, дают команду взлетать. Рукопись эта – «Доктор Живаго». Переснимали ее агенты ЦРУ. Цель у них была одна – раздобыть аутентичный русский текст романа, чтобы как можно быстрее его напечатать. Его напечатали в обход официального издателя Джанджакомо Фельтринелли, пиратским способом (Фельтринелли пришел в ярость). Зачем?

Да просто ЦРУ мнилось, будто Нобелевский комитет не присудит Пастернаку премии без публикации книги на языке оригинала. Американским спецслужбам было очень важно, чтобы в разгар «холодной войны» автор не разрешенного у себя на родине романа получил нобелевку.

Вообще роман (который откровенно антисоветским назвать трудно) стал орудием антисоветской пропаганды – его распространяли в соцстранах, переводили на экзотические языки типа фарси. В ЦРУ считали, что советские люди, осознав, какое великое литературное произведение отчего-то запрещено в их стране, задумаются о том, какая плохая у них власть.

Пастернак и экскаваторщик Васильцов

Многим покажется странным, но в СССР существовали планы публикации “Доктора Живаго”, да еще какие. Как полагает Дмитрий Быков, Пастернака собирались сделать “витриной”, визитной карточкой оттепели, предъявив его западным интеллектуалам как доказательство того, что русская литература процветает. В 1956 году по московскому радио, вещавшему за границу на итальянском, передали сообщение, что большой роман Пастернака вот-вот выйдет в СССР. Об этом прослышал Джанджакомо Фельтринелли. Его эмиссар поехал в Москву и заполучил у Пастернака текст.

Советскую власть роман разочаровал, а тот факт, что книга взяла и без дозволения уползла на Запад, и вовсе обескуражил. Редколлегия “Нового мира” отвергла рукопись с гневными комментариями, но Гослитиздат все же планировал издать “Живаго”. В январе 1957 года Пастернак даже подписал с издательством договор. Основной целью Гослитиздата было предотвратить несанкционированное издание в Италии, но все же делалось и что-то практическое: говорят, редакторы начали править “Живаго”, убирая все сомнительные пассажи. У Пастернака это вызывало отвращение. Он писал, что радуется любым препятствиям на пути публикации искаженной версии романа в СССР. В итоге “Живаго” впервые был опубликован за рубежом. И после публикации началась травля писателя. В первую очередь это стало идеологической войной, если угодно – войной КГБ и ЦРУ. А уж когда Пастернаку досталась Нобелевская премия, вой в СССР поднялся страшный. Современному человеку трудно не согласиться с пастернаковским недоуменным “Что же сделал я за пакость?”: если б роман взяли и опубликовали в СССР, строй бы не рухнул – не рухнул же он от публикации “Ивана Денисовича”. (Впрочем, Хрущеву, автору доклада на ХХ съезде КПСС, “Денисович”, конечно, был куда интереснее, чем история про метания какой-то интеллигентской нечисти).

Фраза “Я Пастернака не читал, но осуждаю” на самом деле звучала по-другому. В “Литературной газете” в ноябре 1958 года была опубликована заметка, якобы написанная старшим машинистом экскаватора из Сталинграда Филиппом Васильцовым. Во первых строках простой советский человек признавался, что никогда книг Пастернака не читал (то ли дело Шолохов!) и ничего о нем не знает. Но ознакомился в газетах с цитатами из Пастернака – и “видно, что Октябрьская революция ему не по душе. Так это же не писатель, а белогвардеец”. Он сравнивал Пастернака с лягушкой в болоте: “Бывает, такое болотце вместе с лягушкой мой ковш зачерпнет да выкинет. Допустим, лягушка недовольна и еще квакает. А мне, строителю, слушать ее некогда. Мы делом заняты. Нет, я не читал Пастернака. Но знаю: в литературе без лягушек лучше”.

Пастернак и Омар Шариф

Самой известной экранизацией “Доктора Живаго”, без сомнения, является разлапистый фильм Дэвида Лина, вышедший в 1965-м. По-своему он прекрасен, но претензий у критиков к нему с самого начала появился миллион: русские поражались тому, что в Сибири в снегу цветут нарциссы (для съемок специально было высажено 7 тысяч луковиц), американцы – тому, что русскую революцию сделали каким-то детским спектаклем с лубочными задниками. И у многих вызвал огромные сомнения исполнитель главной роли Омар Шариф. Ну, хотя бы потому, что впервые в истории кино русского сыграл египтянин.

На самом деле Дэвид Лин хотел позвать на главную роль Питера О’Тула, прославившегося благодаря его же “Лоуренсу Аравийскому”. Но О’Тул хорошо помнил, какими изнурительными были те съемки, и не собирался снова тратить пару лет жизни на линовский эпос. Рассматривались кандидатуры Пола Ньюмена, Макса фон Сюдова и Майкла Кейна; именно последний, по его собственным словам, и предложил кандидатуру Шарифа. Актер был ошарашен: он любил роман, и мечтал сняться в экранизации, но думал о роли Стрельникова. Лину пришлось убеждать его, что он сможет воплотить на экране Живаго – “главное, почувствовать себя русским в душе”. Чтобы сделать лицо Шарифа более или менее славянским, ему к вискам приклеивали резинку, сильно ее натягивая (у актера вскоре появились шрамы). Воспоминания о съемках у него остались ужасные – русские консультанты нахваливали всех актеров, упорно обходя его молчанием, и в какой-то момент Шариф сорвался, объявив Лину, что тот совершил огромную ошибку, пригласив его. Режиссер его утешил, сказав, что после премьеры о нем заговорят громче, чем обо всех остальных актерах. Этого не случилось.

К слову, продюсер Карло Понти упорно продвигал на роль Лары свою жену Софию Лорен. Наверное, знойные египтянин и итальянка идеально смотрелись бы в таком фильме вместе, на фоне нарциссов в сугробе. Но тут уж Лин отказался, мягко намекнув Понти, что Лорен едва ли сможет изобразить невинную русскую девушку.

Читайте также:
Бертран Рассел, биография, история жизни, факты.

ТРИ ЛАРЫ – ДЖУЛИ, КИРА И ЧУЛПАН

“Доктора Живаго” экранизировали три раза, в Голливуде, в Британии и в России. И роль Лары Гишар досталась трем прекрасным,и очень не похожим друг на друга актрисам.

Голливудский фильм 1965 года: Джули Кристи

Для английской актрисы роль Лары стала прорывом, а 1965 год – главным в карьере. Тогда вышел не только “Живаго”, но и язвительный фильм “Дорогая”. В 1966-м за “Дорогую” ей дали “Оскара”. Триумфа она не повторила, хотя номинировалась на “Оскар” еще трижды и снялась во множестве замечательных картин – от “А теперь не смотри” Николаса Роуга до “Гарри Поттера и узника Азкабана” Альфонсо Куарона.

Британский мини-сериал 2002 года: Кира Найтли

Не выдающийся телефильм, снятый итальянцем Джакомо Кампиотти, запомнился в первую очередь благодаря Кире Найтли, которой на момент съемок было 16 (!) лет. Найтли вообще невероятно рано прославилась – она стала одной из самых известных актрис в мире, сыграв в “Пиратах Карибского моря”, “Реальной любви” и “Гордости и предубеждении”, когда ей не было еще 20.

Российский мини-сериал 2005 года: Чулпан Хаматова

Самая основательная, 11-серийная экранизация романа Пастернака выполнена Александром Прошкиным. Недолго думая, он взял лучших актеров, которые имелись в наличии: Олег Меньшиков сыграл у него Живаго, Олег Янковский – Комаровского, а Чулпан Хаматова – Лару. Уже тогда было понятно, что Чулпан – основной претендент на звание главной русской актрисы современности, и вскоре ее статус в этом звании стал практически официальным.

ИЗ ДОСЬЕ “КП”

Борис Пастернак родился 10 февраля 1890 года, за несколько минут до полуночи. Родителями были художник Леонид Пастернак и выдающаяся пианистка Розалия Кауфман. Учился на философском отделении историко-филологического факультета Московского университета, изучал философию в Марбургском университете. Стихи начал публиковать в 1913 году. В 1920-е стал считаться одним из самых интересных русских поэтов. Активно переписывался с Мариной Цветаевой и Райнером-Марией Рильке. В середине 30-х ненадолго наступило официальное признание – Пастернака активно издавали, Николай Бухарин всячески его превозносил. С очередным обострением сталинских репрессий (под которые Пастернак чудесным образом не попал) все это заканчивается. Он зарабатывает на жизнь переводами (его перу принадлежат русские версии множества шедевров мировой поэзии, в первую очередь – трагедий Шекспира и “Фауста” Гете). С 1945 по 1955 год пишет роман “Доктор Живаго”; после публикации романа за границей и присуждения Пастернаку Нобелевской премии в СССР развертывается грязная и истеричная его травля (“Он награждён за то, что согласился исполнять роль наживки на ржавом крючке антисоветской пропаганды…” – писала “Литературная газета”), ему грозят предъявить обвинение по статье “Измена Родине”. Скончался в 1960 году от рака легких, по мнению некоторых, спровоцированного колоссальной стрессовой нагрузкой. На его скромные похороны пришли сотни людей. В брежневские времена советская власть относилась к Пастернаку уже более спокойно, но настоящий расцвет наступил после перестройки, когда в СССР был опубликован “Доктор Живаго”, и он стал одним из самых популярных и цитируемых поэтов ХХ века.

Борис Пастернак читает стихотворение “Ночь”

Читайте также

Возрастная категория сайта 18 +

Сетевое издание (сайт) зарегистрировано Роскомнадзором, свидетельство Эл № ФС77-80505 от 15 марта 2021 г. Главный редактор — Сунгоркин Владимир Николаевич. Шеф-редактор сайта — Носова Олеся Вячеславовна.

Сообщения и комментарии читателей сайта размещаются без предварительного редактирования. Редакция оставляет за собой право удалить их с сайта или отредактировать, если указанные сообщения и комментарии являются злоупотреблением свободой массовой информации или нарушением иных требований закона.

АО “ИД “Комсомольская правда”. ИНН: 7714037217 ОГРН: 1027739295781 127015, Москва, Новодмитровская д. 2Б, Тел. +7 (495) 777-02-82.

Критика о романе “Доктор Живаго” Пастернака, отзывы современников, анализ сути, смысла, идеи

Портрет Бориса Пастернака.

В этой статье представлена критика о романе “Доктор Живаго” Пастернака, отзывы современников, анализ сути, смысла и идеи произведения.

Смотрите: Все материалы по роману “Доктор Живаго”

Критика о романе “Доктор Живаго” Пастернака, отзывы современников, анализ сути, смыслы и идеи

К. И. Чуковский:

“. Был на чтении у Пастернака. Он давно уже хотел почитать мне роман, который он пишет сейчас. Роман его я плохо усвоил, т. к. вечером я не умею слушать, устаю за день к восьми часам, но при всей прелести отдельных кусков, главным образом относящихся к детству и к описаниям природы, он пока­зался мне посторонним, сбивчивым, далеким от моего бытия — и слишком многое в нем не вызывало во мне никакого участия.”
(запись от 10 сентября 1946 г., “Чуковский К. И. Дневник. 1901-1969 гг., том 2)

Э. Г. Герштейн:

“Дорогой Борис Леонидович! Если бы меня спросили, что я слушала в субботу, я бы сказала – книгу о бессмертии. О страсти к бессмертию. О религиозном чувстве, уже освобожденном от веры в Бога. В книге описано наступление новой эры, когда земля жаждет нового гения. Все к этому готово. Каков он будет? Никто не знает. Не дано знать и автору. Но великий художник, он знает, как рождается гений.

Россия начала XX века заговорила в романе целым морем разных голосов. Их мысли – реминисценции, а их страсть – сокрушающая, новая. У всех кружилась голова от ощущения новизны и возможности все переделать. Это – самая современная книга из всех, какие мы знаем. Когда мы будем читать и перечитывать Ваш роман, мы долго будем вдумываться в каждого героя и по-разному понимать. Скольким людям этот роман будет сопутствовать, сколько новых мыслей и чувств он породит, сколько будет последователей, подражателей. Даже голова кружится, когда представишь себе будущую судьбу этой книги. А пока повторю только то, что я сказала Елизавете Яковлевне Эфрон: «Это было так же, как если бы Вы услышали самого Лев Николаевича, впервые читающего “Войну и мир”.”
(Э. Г. Герштейн – Б. Л. Пастернаку, 6-8 апреля 1947 г., “Б. Л. Пастернак: pro et contra”, том 2, 2012 г.)

“Во-первых – теснота страшная. В 150 страничек машинописи втиснуть столько судеб, эпох, городов, лет, событий, страстей, лишив их совершенно необходимой «кубатуры», необходимого пространства и простора, воздуха! И это не случайность, это не само написалось так (как иногда «оно» пишется само!). Это – умышленная творческая жестокость по отношению, во-первых, к тебе самому, ибо никто из известных мне современников не владеет так, как ты, именно этими самыми пространствами и просторами, именно этим чувством протяжения времени, а во-вторых, – по отношению к героям, которые буквально лбами сшибаются в этой тесноте. Ты с ними обращаешься, как с правонарушителями, нагромождая их на двойные нары. ”
(А. С. Эфрон – Б. Л. Пастернаку, 28 ноября 1948 г. , “Б. Л. Пастернак: pro et contra”, том 2, 2012 г.)

О. М. Фрейденберг:

“Наконец-то я достигла чтения твоего романа. Какое мое суждение о нем? Я в затрудненьи: какое мое суждение о жизни? Это – жизнь – в самом широком и великом значеньи. Твоя книга выше сужденья. К ней применимо то, что ты говоришь об истории как о второй вселенной. То, что дышит из нее, – огромно. Ее особенность какая-то особая (тавтология нечаянная), и она не в жанре и не сюжетоведении, тем менее в характерах. Мне недоступно ее определенье, и я хотела бы услышать, что скажут о ней люди. Это особый вариант книги Бытия. Твоя гениальность в ней очень глубока. Меня мороз по коже подирал в ее философских местах, я просто пугалась, что вот-вот откроется конечная тайна, которую носишь внутри себя, всю жизнь хочешь выразить ее, ждешь ее выраженья в искусстве или науке – и боишься этого до смерти, так как она должна жить вечной загадкой.

В романе есть грандиозность иного сорта, почти непереносимая по масштабам, больше, чем идейная. Но, знаешь, последнее впечатление, когда закрываешь книгу, страшное для меня. Мне представляется, что ты боишься смерти, и что этим все объясняется – твоя страстная бессмертность, которую ты строишь как кровное свое дело.”
(О. М. Фрейденберг – Б. Л. Пастернаку, 29 ноября 1948 г., “Пастернак Б.Л. Пожизненная привязанность: переписка с О.М. Фрейденберг”)

А. А. Ахматова:

“Встречаются страницы совершенно непрофессиональные. Полагаю, их писала Ольга. Не смейтесь. Я говорю серьезно. У меня, как вы знаете, Лидия Корнеевна, никогда не было никаких редакторских поползновений, но тут мне хотелось схватить карандаш и перечеркивать страницу за страницей крест-накрест. И в этом же романе есть пейзажи. я ответственно утверждаю, равных им в русской литературе нет. Ни у Тургенева, ни у Толстого, ни у кого. Они гениальны, как “рос орешник”.”
(отзыв А. А. Ахматовой в записи Л. К. Чуковской, декабрь 1957 г., “Чуковская Л. К. Сочинения в 2 томах”, том 2, 2000 г.)

Л. К. Чуковская:

“Вот уже сутки я не ем, не сплю, не существую, а читаю роман. Сначала и до конца и опять сначала и вразбивку. Вряд ли я могу сказать о нем что-нибудь вразумительное. Главные чувства два: не хочу снова остаться без него, хочу читать и читать. Второе чувство: учишься понимать, за что уничтожают искусство. Оно и в самом деле оглушает с такой силой, что бок о бок с ним невозможно жить.

Многие стихи читаю в первый раз: «Свидание», «Гефсиманский сад», «Магдалина», «Дурные дни». «Свидание» пронзительно, я переписала и реву над ним так же, как над «Дурными днями».

Вряд ли Вам могут быть нужны мои слова и оценки. Я прочла роман как письмо, адресованное мне, хочется носить его не расставаясь в сумочке, чтобы в любую минуту вынуть, убедиться, что оно существует, и перечесть самые любимые места.”
(Л. К. Чуковская – Б. Л. Пастернаку, 28 августа 1952 г., “Б. Л. Пастернак: pro et contra”, том 2, 2012 г.)

“Кроме гениальных пейзажей, которые детям в школах надо учить наизусть, наравне со стихами, многие страницы воистину ослепительны. Перечитывая, я соглашаюсь с собственным давним восхищением сороковых годов, когда я слушала первоначальные главы из уст автора и читала их по его просьбе сама. Замечателен девятьсот пятый год – по-видимому, девятьсот пятый, совпавший с юностью, всегда вдохновителен для Пастернака. А просторечье! Оно – концентрат, как в “Морском мятеже”! А мальчики – в сущности, братья – мальчики с нацеленными друг на друга дулами, “белые” и “красные” в лесу! Но вы правы: главные действующие лица неживые, они из картона, особенно картонен сам Живаго. И язык автора иногда скороговорочностыо доведен до безобразия. Не до своеобразия, а до безобразия. Трудно бывает поверить, что это написано рукой Пастернака. ”
( Л. К. Чуковская, запись от 8 марта 1958 г., “Чуковская Л. К. Сочинения в 2 томах”, том 2, 2000 г.)

“Я не могу понять, как Вы с Вашим вкусом и опытом могли быть увлечены мутным советофильским потоком, несущим трупнаго, бездарнаго, фальшива-го и совершенно антилиберальнаго Доктора Живаго. Почему бы Вам не написать, дорогой Глеб Петрович. ученый разбор невероятно вздорных пастернаковских «переводов» Шекспира?”
(В. В. Набоков – Г. П. Струве, 3 июня 1959 г.)

“Дорогой Глеб Петрович,
Хотел бы я знать, какой идиот мог Вам сказать, что я усмотрел «антисемитизм» в «Докторе Живаго»! Мне нет дела до «идейности» плохого провинциального романа – но как русских интеллигентов не коробит от сведения на нет Февральской революции и раздувания Октября (чему, собственно говоря, Живаго обрадовался, читая под бутафорским снегом о победе советов в газетном листке?). ”
(В. В. Набоков – Г. П. Струве, 14 июня 1959 г.)

Карло Фельтринелли:

“Дорогой господин Пастернак,
Мы благодарим Вас за предоставление нам Вашего романа “Доктор Живаго”.
Первый простой просмотр показал с очевидностью высокие литературные достоинства Вашего произведения, рисующего живую картину советской действительности. Мы хотим еще раз выразить Вам признательность за то, что Вы доверили нашему издательству первую в Европе публикацию истории Доктора Живаго. ”
(Карло Фельтринелли – Б. Л. Пастернаку, 13 июня 1956, Милан)

“Говоря кратко, роман меня разочаровал. Знакомство с романом было для меня драматичным – и потому, что я очень любил Б. Л. как человека и художника, и еще потому, что мне не хотелось увеличивать ряды тех, кто бранил роман, не задумавшись над ним глубоко (а часто и вовсе не прочитав его).

В “Докторе Живаго” есть удивительные страницы, но насколько их было бы больше, если бы автор не тужился сочинить именно роман, а написал бы широко и свободно о себе, своем времени и своей жизни. Все, что в книге от романа, слабо: люди не говорят и не действуют без авторской подсказки. Все разговоры героев-интеллигентов – или наивная персонификация авторских размышлений, неуклюже замаскированных под диалог, или неискусная подделка. Все “народные” сцены по языку почти фальшивы: этого Б. Л. не слышит (эпизоды в вагоне, у партизан и др.). Романно-фабульные ходы тоже наивны, условны, натянуты, отдают сочиненностью или подражанием. Заметно влияние Достоевского, но у Достоевского его диалоги-споры – это серьезные идейные диспуты с диалектическим равенством спорящих сторон. а в “Докторе Живаго” все действующие лица – это маленькие Пастернаки, только одни более густо, другие пожиже замешенные. Широкой и многосторонней картины времени нет, хотя она просится в произведения эпического рода. Это моралистическая (даже не философская) притча с иллюстрациями романтического и описательного характера. Все, что говорится о природе, прекрасно. И об искусстве. И о процессе сочинения стихов (без этих страниц в будущем не обойдется ни один исследователь поэзии Пастернака). И многие попутные мысли и рассуждения. И отдельные психологические этюды, разбросанные там и тут по ходу действия. И, конечно, стихи. И еще кое-что. Но великого романа нет. Автор не раз говорит от себя и в речах героев о прелести “повседневности” и “быта”, но как раз этого-то почти нет в романе: бытовые подробности приблизительны, вторичны, а часто не точны (и прежде всего условны), как в слабой пьесе, лишенной воздуха и деталей. Есть непонятное внутреннее противоречие. . Вся концепция романа насквозь антиисторична. Странная конспективность, а местами неоправданная беглость рассказа выдает неопытность руки немастера или, вернее, мастера иной формы.

Все национально-русское в романе как-то искусственно сгущено и почти стилизовано. Иногда мне казалось, что я читаю переводную книгу (особенно в романических местах) – такая уж это литературно-традиционная Россия. Так пишут и говорят о России, кто знает ее не саму по себе, а по Достоевскому или позднему Бунину. Так и мы, наверное, часто пишем и говорим о загранице. Это почти условная и очень экзотическая Россия самоваров, религиозных праздников, рождественских елок, ночных бесконечных бесед: стилизованная эссенция России. Не потому ли так велик был успех этой книги за границей? Ни одна из сторон русской жизни описанного времени не показана в ней верно и полно. Это в целом очень неуклюжее и антипластичное соединение иногда проницательных, часто тонких, субъективных наблюдений автора с грубо построенным макетом эпигонского романа в манере Достоевского.”
(А. К. Гладков, “Встречи с Борисом Пастернаком”, 2002 г.)

“Я давно уже не читал на русском языке что-либо русского, соответствующего адекватно литературе Толстого, Чехова и Достоевского. «Доктор Живаго» лежит безусловно в этом большом плане. Там очень много такого, высказанного Ларой, Веденяпиным, самим Живаго, о чем мне хочется думать, и все это живет во мне отдельно от романа, окруженное душевной тревогой, поднятой этими мыслями.”
(В. Т. Шаламов – Б. Л. Пастернаку, 20 декабря 1953 г., “Б.Л. Пастернак: pro et contra”, том 2, 2012 г.)

В. Б. Шкловский:

“Я хотел много раз говорить с тобой о романе. У тебя великое видение мира. Оно прорезывает вещи как разрезальный нож страницы или как солнце горизонт утром. Узнавание мира влюбленное и правильное. В этом роман гениален и мог бы повернуть русскую прозу. Но философия романа, его гуманизм, противопоставленный Риму; командный пункт ни , гора Валаама, с которой он говорит, кажутся мне обыденскими. Спорность их сегодня не делает их новыми называниями. Страницы разрезываются по тексту. Мальчик, вырастая в поэта и уходя из старого дома, не приходит в новый. Он приходит в дом скучный. В том доме жить нельзя. Время угадано не так, как оно пойдет. Трагическое безжалостное, во многом не правое и перед ним оно не может быть исправлено так. Я отношусь к тебе, как к своему самому старшему современнику, но я с романом не согласен. Стихи распарывают его и уводят в высь.”
(В. Б. Шкловский – Б. Л. Пастернаку, 2 октября 1955 г., “Б.Л. Пастернак: pro et contra”, том 2, 2012 г.)

“Скажу вам прямо: я не сочувствовал его роману. Может быть, я был неправ, но меня глубоко задевала эта ожесточенная борьба с человеческой строгонаучной мыслью, с культурой именно в том смысле, которая ведется в романе с точки зрения религиозной. Повторяю: может быть я неправ, но таково мое было убеждение, когда Боря заставил меня прочесть всю рукопись. И я это ему высказал. Он был обижен ужасно – и с тех пор мы не видались.”
(С. П. Бобров – Ж. Л. Пастернак, январь 1967 г., “Пастернаковский сборник”, выпуск 2)

Д. С. Лихачев:

“Не перестаю удивляться, читая и перечитывая «Доктора Живаго». Если бы роман был написан в совершенно иной, новаторской манере, он был бы более понятен. Но роман Пастернака, его форма, его язык кажутся привычными, устоявшимися, принадлежащими к традициям русской романной прозы XIX века. А между тем «Доктор Живаго» даже не роман. Перед нами род автобиографии — автобиографии, в которой удивительным образом отсутствуют внешние факты, совпадающие с реальной жизнью автора.

У Живаго больше колебаний и сомнений, больше лирического, поэтического отношения к событиям (настаиваю на этом выражении: «поэтическое отношение»), чем ясных ответов и окончательных выводов. В этих колебаниях не слабость Живаго, а его интеллектуальная и моральная сила. У него нет воли, если под волей подразумевать способность без колебаний принимать однозначные решения, но в нем есть решимость духа не поддаваться соблазну однозначных решений, избавляющих от сомнений. Живаго — это личность, как бы созданная для того, чтобы воспринимать эпоху, нисколько в нее не вмешиваясь. В романе главная действующая сила — стихия революции. Сам же главный герой никак не влияет и не пытается влиять на нее, не вмешивается в ход событий. ”
(Д. С. Лихачев, “Размышления над романом Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго»”, “Новый мир”, 1988 г., №1)

Ж. Л. Пастернак:

“Когда я впервые читала «Живаго» и дошла до главы «Девочка из другого круга», я, как мне показалось, узнала тот взволнованный голос брата. Мне подумалось, что, вводя Лару как девушку другого круга, автор лишь в очень малой степени имел в виду ее происхождение. Он подразумевал здесь не столько разницу двух социальных кругов, сколько различие двух видов красоты. В красоте Лары лежала предопределенность ее будущего – ее судьбы. Молодая девушка, полная жизни, ее трепетных сил, невинная, доверчивая и щедрая, неотразимо очаровательная, – молодая девушка под вуалью в отдельных кабинетах ресторанов – так, голосом, прерывистым от волнения, говорил мне брат в наше короткое свидание в Берлине в 1935 году о своей второй жене. Незачем говорить, что Лара не просто слепок своего прототипа, жены поэта Зины, некоторые черты других женщин, возможно близкого друга автора, вошли в ее образ. Бесспорно, Лара не жена поэта, как и соблазнитель Комаровский не кто-то из его знакомых, как и Юра – не сам автор, хотя, бесспорно, ему конгениален.”
(Ж. Л. Пастернак, “Хождение по канату: мемуарная и философская проза. Стихи”, перевод с англ., 2010 г.)

А. И. Солженицын:

“«Доктора Живаго» я действительно получил из рук Копелева в виде еще самиздата, в конце 1956 или в начале 1957. Я начал читать и начало мне показало, что автор просто не умеет прозу писать. Какие-то реплики, ремарки в диалогах несусветные. Какая-то неумелость. И вообще я не почувствовал в этой книге ни большой мысли, ни движения, ни реальных картин. Я действительно был разочарован, и надо сказать, что и с годами я не сильно изменил свое мнение об этой книге.”
(пояснения А. И. Солженицына от 2006 г., Л. Сараскина, биография “Солженицын”, 2009 г.)

Это была критика о романе “Доктор Живаго” Б. Л. Пастернака, отзывы современников, анализ сути, смысла и идеи произведения.

Народ против Пастернака

В 2007 году бегло, как-то невзначай мы, ученики 11 класса, прошли “Доктор Живаго” Пастернака. Именно этот роман, зажатый в программе между Булгаковым и Шолоховым, я дочитать так и не успела. “Чем закончилось?” – спросила я родителей. Они пожали плечами. “Мы не проходили!” – сказала мама. В 80-е они его действительно не проходили. Так и осела эта история. Недочитанный “Доктор Живаго” и данность, что родители его и не проходили вовсе. Потом дочитала. И узнала про травлю. И почему-то вся эта история очень сильное впечатление произвела. Человек, который сотворил нечто великое. Система и люди вокруг, которые видят в этом угрозу и личному благу, и общественному строю. А еще травля, многолетняя и беспрецедентная. Но больше всего впечатляет то, что за этой травлей стояли и близкие люди. А еще то, что многие вроде и сами понимали, ЧТО они делают, но не останавливались.

Пастернак никогда не был в доску “своим”. В целом он был аполитичен, его стихи тоже. А значит славы Есенина и Маяковского в 20-е достичь ему было просто невозможно. Аполитичность стихов, нежелание восхвалять революцию отталкивало от него не только читателей, но и других поэтов и писателей. «Вы любите молнию в небе, а я — в электрическом утюге» – говорил ему Маяковский. Но все равно в 30-е годы для него наступила личная “оттепель”. Его печатали, Бухарин признавал его “лучшим поэтом Советского Союза”. Но она продлилась очень и очень не долго. Большой террор не коснется Пастернака. Но его попытки защитить “своих” и его аполитичность навсегда поставят самого поэта под удар.

Пастернак водил дружбу с Александром Фадеевым. Фадеев входил в число организаторов и идеологов Российской ассоциации пролетарских писателей (1926–1932). Тогда и познакомились. В 1946-м он стал генеральным секретарем Союза советских писателей и выпустил роман «Молодая гвардия», но роман подвергся жесткой критике на страницах главной советской газеты «Правда» за игнорирование роли партийного руководства в партизанской борьбе. Он роман переделал. Новая версия была выпущена в 1951 году и стала советской классикой. И Пастернак часто обращался к Фадееву за помощью. Отношения явно были близкие. Но приближенный к власти Фадеев довольно быстро стал критиковать друга. 4 сентября 1946 года в своем выступлении на президиуме Союза писателей Александр Фадеев осудил Пастернака за «чуждый советскому обществу идеализм», а также за его «уход в переводы от актуальной поэзии в дни войны». В 1948 году именно Фадеев настоял на уничтожении тиража сборника «Избранные произведения» Пастернака, увидев в стихотворении «Зимняя ночь» вызов партии.

«Фадеев лично ко мне хорошо относится, но, если ему велят меня четвертовать, он добросовестно это выполнит и бодро об этом отрапортует, хотя и потом, когда снова напьется, будет говорить, что ему очень меня жаль и что я был очень хорошим человеком» – писал Пастернак.

Но до 1958 года, когда травля Пастернака достигла апогея, Фадеев не дожил. 13 мая 1956 года Александр Фадеев застрелился из револьвера на своей даче в Переделкино. В своей предсмертной записке Фадеев написал: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено».

Запущенный сад

Не хотел он жить в безвестности,
Так как славы возалкал.
Поэтому и путь словесности
Эту личность привлекал.

Презирая околичности,
Прямиком он шел в Гослит.
Но, увы, у этой личности
Был в идеях дефицит.

Он считал, что это временно,
Что идея, мол, придет:
Ярким замыслом беременный,
Он родит бессмертный плод.

Не растрачу, дескать, прыти я
На пустячные дела,
Если дар самораскрытия
Мать-природа мне дала.

И родил он «Сад запущенный» —
Том неконченных поэм,
С интересами текущими
Не увязанный ничем.

Были с ним довольно вежливы,
Но сказали все кругом:
Хорошо бы было, ежели
Вы писали б о другом.

Поглядели бы вы где-либо
Не на садик и на пруд,
Вы на стройку поглядели бы,
На людской горячий труд.

Но ушел он, демонически
Подкладным пожав плечом,
Ибо труд был органически
Не присущ ему ни в чем.

Это издевательский фельетон, написанный Яном Сашиным в 1947 году. Ян Сашин поэт, писатель-сатирик и журналист. В годы ВОВ был корреспондентом “Красная звезда”. После печатался в “Крокодиле”, “Новом мире”, “Литературной газете”. А еще на его стихи писали песни. Например, известный “Сиреневый туман”. Он был талантлив. И его творчество отлично сочеталось с эпохой.

В 20-е годы Пастернак заводит дружбу с Константином Фединым. Только в отличие от Пастернака за следующие двадцать лет он выстроит блестящую карьеру. В 1935 году выходит роман «Похищение Европы», в котором Федин рассказывает о победе социалистического мира над капиталистическим, а в 1940-м выходит «Санаторий „Арктур“», где он повествует о загнивании западноевропейской буржуазной интеллигенции. Как вы понимаете – это идеально сочеталось с повесткой.

К 1956 году Федин уже обладатель Сталинской премии. Он почитаем, признанный классик! Именно он поставит подпись под решением не публиковать “Доктора Живаго”. В 1958 году Федин был избран академиком АН СССП по Отделению литературы и языка. В этом же году именно Федин будет отговаривать Пастернака принимать Нобелевскую премию. Именно он после личного разговора с Ольгой Ивинской написал официальное письмо, где предупреждал: «Я считаю, Вы должны знать о действительном или мнимом, серьезном или театральном умысле Пастернака, о существовании угрозы или же о попытке сманеврировать ею». Намекая, что Пастернак покончит жизнь самоубийством.

До конца жизни он так и не отклонился от линии партии. Он был одним из подписавших “Письма группы советских писателей о Солженицыне и Сахарове”. В 1968 году его выдвигали на Нобелевскую премию, но Шведы кандидатуру отклонили.

25 октября 1958 года выходит выпуск “Литературной газеты” полностью посвященный Пастернаку и его роману.

«Пастернак получил «тридцать сребреников», для чего использована Нобелевская премия. Он награждён за то, что согласился исполнять роль наживки на ржавом крючке антисоветской пропаганды… Бесславный конец ждёт воскресшего Иуду, доктора Живаго, и его автора, уделом которого будет народное презрение».

Сразу после этого в “Новом мире” публикуют текст письма, написанного еще два года назад, в котором объявлялось, что роман «Доктор Живаго» журнал печатать не будет. А на собрании партийной группы Правления Союза писателей проходившем, также 25 октября 1958 года Николай Грибачев и Сергей Михалков выступают с требованием лишить Пастернака гражданства и выслать из страны.

Грибачев был известен участием в массовой кампании “Борьба с космополитизмом”, которая по своей природе носила антисемитский характер. В 1973 году Грибачев и Михалков также подписывают Письмо группы советских писателей о Солженицыне и Сахарове. Оба обладатели Ленинской премии, нескольких Сталинских премий, они являлись иконами советской литературы.

После распада СССР издаются только детские книги Грибачева. Он умер в 1993 году.

Михалков прожил до 2009 года. А в 1995 году он в своей автобиографии писал следующее:

“…Рухнул „Союз нерушимый“, похоронив под своими обломками, казалось бы, незыблемые структуры партийно-государственного аппарата с его равнодушной к судьбе человека правоохранительной и карательной системой, прогнившей экономикой, „развитым социализмом“ и призрачными коммунистическими идеалами…”

Самый знаменитый эпизод травли поэта – доклад первого секретаря ЦК ВЛКСМ Владимира Семичастного. Он выступил с ним 29 октября 1958 года на торжественном заседании, посвященном сорокалетию комсомольской организации. Полный текст его доклада на следующий день опубликовали в “Комсомольской правде”. Этот доклад в целом показывает градус, с которым партийная машина принялась за дело.

«Как говорится в русской пословице, и в хорошем стаде заводится паршивая овца. Такую паршивую овцу мы имеем в нашем социалистическом обществе в лице Пастернака, который выступил со своим клеветническим так называемым произведением. Он настолько обрадовал наших врагов, что они пожаловали ему, не считаясь с художественными достоинствами его книжонки, Нобелевскую премию».

«Иногда мы — кстати, совершенно незаслуженно — говорим о свинье, что она такая-сякая и прочее. Я должен вам сказать, что это наветы на свинью. Свинья — все люди, которые имеют дело с этими животными, знают особенности свиньи, — она никогда не гадит там, где кушает, никогда не гадит там, где спит. Поэтому если сравнить Пастернака со свиньей, то свинья не сделает того, что он сделал. А Пастернак — этот человек себя причисляет к лучшим представителям общества, — он это сделал. Он нагадил там, где ел, он нагадил тем, чьими трудами он живет и дышит».

«А почему бы этому внутреннему эмигранту не изведать воздуха капиталистического, по которому он так соскучился и о котором он в своем произведении высказался. Я уверен, что общественность приветствовала бы это! Пусть он стал бы действительным эмигрантом и пусть бы отправился в свой капиталистический рай! Я уверен, что и общественность, и правительство никаких препятствий ему бы не чинили, а, наоборот, считали бы, что этот его уход из нашей среды освежил бы воздух».

Конечно, его выступление было принято с овациями. Мы уже никогда не узнаем, сколько из присутствующих в зале не одобряли этого в душе, а сколько хлопали по велению души. Но в 1989 году Семичастный дал интервью журналу “Огонек”, где признался, что накануне его вызвал Хрущев и сказал, “что в докладе Пастернака надо проработать”.

А еще через десятилетие Семичастный выпустил свои мемуары, где писал;

“Надо сказать, что книгу Бориса Пастернака «Доктор Живаго» я, как и все присутствовавшие в зале, тогда еще не читал. Была она издана в Италии, и в нашей стране ее прочесть было нельзя. Поэтому судить о содержании книги я не мог и осуждал Пастернака за факт незаконного, тайного издания книги за границей.

Вопрос о Пастернаке не был очередным капризом Хрущева. К этому его вынудили обстоятельства: «оттепель» разморозила либеральных критиков устоев Советской власти и политики КПСС в области идеологии. Их надо было одернуть. И расчет Хрущева оправдался.

Пастернак — не Маяковский. Что мог знать о Пастернаке молодой строитель, шахтер, тракторист, комбайнер? Молодым работягам, да и не только им, было непонятно, за что враждующий с нами Запад платит огромные деньги поэту Пастернаку. Им объяснили: книгу свою он переправил за границу тайно. В ней он отрицательно относится к Октябрьской революции, за что и получил Нобелевскую премию. Следовательно, вся история вокруг Пастернака — это политическая акция против нас. Так оно, в сущности, и было”.

Потом был отказ от Нобелевской премии, “покаянное” письмо, которое писал не Пастернак, но по видимому сломленный уже не мог отказаться, продолжение травли, оскорбления, ухудшение здоровья.

«Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу ходу нет…».

Эта погоня закончилась через тридцать лет. В восьмидесятые его произведения начнут печатать. Советские люди наконец-то смогут прочитать “Доктора Живаго” и сделать СВОИ выводы. 9 декабря 1989 года медаль Нобелевского лауреата была вручена в Стокгольме сыну поэта.

Последние 30 лет по всей стране открывались музеи Пастернака, мемориальные доски, издавались его книги и воспоминания о нем. Он получил как международное признание, так и признание в своей стране. Многие его критики уже забыты, некоторых помнят. Чьи-то произведения еще живут, чьи-то обесценило время и даже Сталинские премии их не спасли.

Та эпоха ушла. Но к сожалению, некоторые формулировки мы уже слышим сегодня, или что-то очень схожее. Ну и приемы используются все те же. Давайте все же “читать Пастернака”.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: